Мария Пустовит. Сам ты Гендель. Продолжение. Мендельсон

Книги
Мендельсон

Маленький Феликс был счастливый еврейский ребёнок. У него было всё, что полагается иметь счастливому ребёнку. Мама, папа, любимая сестричка и даже дед-философ.

Папа его никогда не ругал. Потому что еврейские родители никогда не ругают своих детей. А Мендельсоны были самые настоящие евреи, хоть и с двойной фамилией.

Папа его не ругал, зато его до сих пор ругают все остальные. Ведь как это так – родиться в обеспеченной семье, жениться по любви и быть вполне довольным своей жизнью? Нет, это всё конечно можно, но для обыкновенных людей. Для великих композиторов это как-то не комильфо.

А Феликс прямо с детства уже намылился в великие композиторы. Все условия у него для этого были. Напишет Феликс концерт, папа ему раз – и подогнал оркестр. Напишет оперу – раз, и вокалисты тут как тут.

Но только вы не подумайте, что папа Феликса баловал. Он его любил и не ругал, это да. Но в то же время он его всегда будил в пять утра. А по воскресеньям любовно разрешал поспать до шести.

Так что детство у Мендельсона было насыщенное. Пока все остальные спали, он выучил пять языков, научился петь, рисовать и ездить верхом, осилил математику и пробежался по основным вехам мировой истории и литературы.

Папа до последнего надеялся, что Феликс не выдержит такого издевательства и станет банкиром. Но Феликс был крепкий орешек.

В одиннадцать лет он поступил в вокальную академию, а в двенадцать – познакомился с Гёте. Гёте прямо обалдел, до чего Феликс талантливый, – а Гёте в этом деле понимал, ему было семьдесят лет. И было с кем сравнивать.

Но Феликс не зазнавался. И папа его тоже не зазнавался. Потому что талант талантом, а работать надо. Ведь кто зарывает свой талант – того выбрасывают во тьму, а там плач и скрежет зубов. Так что Феликс учился и работал, работал и учился. И в семнадцать лет написал увертюру к опере “Сон в летнюю ночь”.

Знаменитого свадебного марша там ещё не было, но успех был громкий. Папа не выдержал и зазнался.

Ходил и всем говорил – раньше я был сын знаменитого отца, а теперь я отец знаменитого сына!

И так оно в действительности и было.

Феликс как раз вошёл в жениховской возраст. Тётушки начали тыкать его под ребро и спрашивать – ну что, жениться-то собираешься?

Феликс был вежливый человек. Поэтому он просто взял и уехал.

В Европе о нём уже что-то слышали, потому что в шестнадцать лет он был с папой в Париже и даже познакомился с Россини и Керубини.

Керубини, бывший тогда ректором парижской консерватории, ходил вокруг Феликса и восторженно ахал – что за талантливый юноша, вы посмотрите, это же Моцарт девятнадцатого века, такой музыкальный и романтичный, такой юный и такой образованный.

Будешь тут образованный, думал Феликс, когда у тебя дома Гёте с Гегелем чаи распивают.

Но вслух ничего не говорил, а только благодарил и кланялся.

Париж произвёл на него двойственное впечатление – люди приятные, а музыка так себе.

Поэтому в этот раз, совершив турне по Англии, Шотландии и Германии, он отправился в Италию.

И первый раз в жизни почувствовал, как он устал.

Жизнь неслась со страшной скоростью, успех был оглушительный, он дирижировал, выступал, играл свою и чужую музыку и попутно продолжал писать. Ему даже предлагали звание профессора, и это в 21 год.

Но Мендельсон отказался. И уехал.

Ах, Италия. В Италии невозможно суетиться. В Италии можно только есть, молиться и любить. Ну и концерты играть тоже можно.

В самом элегическом настроении Феликс зашёл в музей Ватикана и остановился у изображения святой Сесилии, которая считается покровительницей музыки. Ничего такая святая, подумал он. И красивая, и играть, наверное, умеет – не зря же за клавикордом сидит.

К нему подошёл какой-то молодой послушник и сказал:

— Вам нездоровится, сеньор? Вы такой бледный. — Я немножко устал, – сказал Мендельсон.

Послушник внимательно на него посмотрел. О Боже, подумал Феликс, сейчас он меня узнает и будет просить автограф или билет на концерт.

– Жениться бы Вам, – вдруг сказал послушник, – нехорошо человеку быть одному. Кто хочешь устанет жить один.

Да что ж такое, подумал Феликс про себя. И сказал, указывая на святую Сесилию: – Вот найду такую – тогда и женюсь.

Тётушки у Феликса не все были одинаково бесполезные. Одна, например, подарила ему старинный манускрипт Страстей по Матфею. Удивительная полифония была в этом манускрипте – сложная, многоголосная, но мелодичная и без нагромождений.

Феликс в детстве её и пел, и играл, и вообще из рук не выпускал. Его учитель Цельтер даже как-то попытался охладить его пыл: – Ты давай очень уж не увлекайся, это учебный материал, его давно не исполняют. – А мне нравится, – отвечал Феликс.

… Сколько же это мне лет было, вспоминал Мендельсон, гуляя по лесу, – тринадцать, четырнадцать? Какое счастье и какая удача, что мне в руки попал этот баховский текст. Интересно, думал он, каким бы я вырос, не имея перед глазами такого совершенного образца полифонического письма? Фуги так и не научился бы писать, наверное…

Феликсу редко выпадала возможность побыть наедине с собой. И в такие моменты вечно на него нападала какая-то странная хандра. Чем тише было вокруг, тем больше ему казалось, что он забывает о чем-то важном. И ещё он всё время чувствовал смутную вину перед своей старшей сестрой Фанни, с которой они были абсолютными кармическими близнецами. Фанни тоже хотела сочинять музыку, и играла никак не хуже него самого.

Милая Фанни, вёл он с ней бесконечный внутренний диалог, пойми – ведь не может женщина быть композитором. У женщины совсем другое предназначение в жизни. Чем я могу тебе помочь? Мы ведь уже договорились напечатать твои пьесы вместе с моими Песнями без слов. Они увидят свет, их сыграют люди. Но под твоим именем печатать их нельзя, неужели ты сама не понимаешь?

Воображаемая Фанни укоризненно молчала.

Слава Богу, думал Феликс, теперь у Фанни есть Вильгельм. Который её любит и ни в чём не ограничивает. Хочешь сочинять? Вот тебе тетрадка, сочиняй. Хочешь домашний хор? Сейчас напишем объявление, будет тебе хор.

Хочешь назвать сына в честь трёх любимых композиторов – Себастьян Людвиг Феликс? Ну так и называй, хорошие же композиторы.

Да Фанни куда счастливее меня, осенило вдруг Феликса. Вон как её любят. А меня что-то никто не любит. Зато я Страсти по Матфею продирижировал, подумал Феликс и вдруг остановился.

Меня же в гости сегодня приглашали, вспомнил он внезапно. И побежал бегом.

Мендельсон запыхался, но в гости прибежал вовремя. Его так часто звали со светскими визитами, что он уже перестал понимать, к кому он идёт и зачем. Вот и сейчас он растерянно стоял перед солидным особняком и пытался вспомнить имя хозяев. Постоял-постоял, не вспомнил, и пошёл внутрь. Поздороваюсь, решил он, а там как пойдёт.

В гостиной обнаружилась девушка, по-видимому, дочь хозяев. Очень красивая и совсем молоденькая. Феликс моментально сообразил, зачем он сюда пришёл.

  • Вас как зовут? – обратился он к красавице.
  • Сесилия, – сказала девушка.
  • Да ты что, – Мендельсон от неожиданности перешёл на ты, – Сесилия? Не может быть.
  • Почему не может? – удивилась девушка, – правда, мне больше нравится, когда меня называют Сесиль.
  • А святая Сесилия, между прочим, – проявил эрудицию Феликс,  – покровительница музыки.
  • Я знаю, кто такая святая Сесилия, – сказала девушка, – у меня папа был пастор.
  • А у меня – банкир, – сказал Феликс.

Ему стало грустно. Папа умер год назад и Феликс очень по нему тосковал.

  • А что Вы такой грустный? – чутко среагировала на смену его настроения Сесиль.

Мендельсон посмотрел на неё и решил рискнуть.

  • Никто меня не любит, – сказал он, – все только советуют мне найти жену. Можно подумать, жена это как белый гриб, пошёл в лес и нашёл. Вот Вы бы, Сесиль, согласились выйти за меня замуж?
  • А Вы вроде уже меня на ты звали, – сказала Сесиль.

Ай молодец, подумал Мендельсон. И проникновенно произнёс: – Сесилия, правда, выходи за меня замуж. Ты такая милая, спокойная. И такая красивая, что я даже не могу придумать как кто. Ты будешь меня любить?

Сесилия склонила свою красивую головку набок: – Вообще, конечно, надо у мамы спросить. Но я не против. Помоему, Вы очень хороший. Только ведь мы гугеноты, а гугеноты конфессию не меняют.

  • Ничего, – сказал Феликс, – я уже раз выкрестился из евреев в христиане, так что гугенотство я как-то переживу.

И всё сложилось как нельзя лучше. Без лишних страстей, но крепко и правильно.

Правда, на свадьбе у Мендельсона свадебный марш не играли.

Потому что он его ещё тогда не написал.

Мендельсон был такой хороший композитор, что даже свою недлинную жизнь умудрился прожить в правильной музыкальной форме. И вот после свадьбы у него наступил период золотого сечения. Проще говоря – расцвет.

Сам Мендельсон это связывал с тем, что теперь у него есть Муза. А с Музой ведь совсем другое дело.

Муза порхала, щебетала и веселилась. Феликс, просила она, собери мне фиалок. Влюблённый Феликс бросался за фиалками. Теперь напиши о фиалках пьеску, просила Муза. О чём речь, радовался Феликс и бежал к инструменту. А теперь Шопен пусть напишет, усложняла задание Муза. И кокетливо поясняла – уж больно фиалки красивые попались.

А поскольку музам отказывать как-то не принято, Феликс тут же садился писать письмо. Дорогой Фредерик, писал он, будь другом, напиши пару тактов для Сесиль. Очень моя Сесиль по тебе фанатеет. Для тебя – всё что угодно, отвечал Шопен с чисто французской учтивостью. Могу пару тактов, а могу и мазурочку. И не ревнуй, по мне все фанатеют.

Может нам и Шуман что-то напишет, входила в азарт Сесилия. Ой нет, отвечал Феликс, вот Шуман – нет. Во-первых, он как напишет, это ж ещё разобрать надо, а во-вторых, он снова прицепится со своими комплиментами, а мне прямо неловко. То он мне говорил, что у меня моцартовская форма, то, – что у меня баховское мышление, а в последний раз знаешь, что сказал? Что у меня красивый почерк. Нет, ответил Феликс, Шуману я писать не хочу. Тем более у него сейчас тоже Муза есть, пусть ей песни пишет.

А Шуман и правда сильно перед Мендельсоном преклонялся.

Восторженный он был человек, этот Шуман, и очень эмоциональный.  Усладить ухо  публики гармонией сокрушённого сердца – это он умел не хуже Мендельсона. А вот облачить всё это в стройную форму – тут Мендельсону не было равных. Ведь Мендельсон даже жизнь прожил в правильной форме.

Так что Феликса действительно носила на руках вся Европа. И, хотите верьте, хотите нет – Вагнер тоже носил. Вагнер посылал ему свою симфонию, просил её исполнить и подписывался ‘Ваш самый искренний почитатель’. Это уже потом, к старости, он сошёл с ума и злопыхтел по поводу евреев и еврея Мендельсона в частности.

Но Мендельсону тогда уже было всё равно, он сидел на облачке и болтал ногами. Как настоящий еврей, который отвечает соседям – пока меня нет, пусть они меня даже бьют.

Интересно было бы поймать ангела, который привёл душу Феликса Мендельсона на землю, взять его за крылышко и спросить – скажи, что это было? Это вы так специально задумали – подарить человеку любовь, богатство и славу одновременно? А взамен забрать половину земной жизни? А ангел бы осторожно высвободил крылышко и сказал – Мендельсон ведь был не только еврей, лютеранин и гугенот. Он был ещё классический трудоголик. Ему папа с детства говорил – станет тебе, Феликс, грустно, или хворь какая приключится – это всё от лени и безделья. Вставай и иди работать.

И маленький Феликс слушал и верил. Ведь дети всегда верят родителям. И мы, ангелы, ничего с этим сделать не можем.

Порода у Мендельсонов всегда была довольно хлипкая, между нами говоря. Но по молодости лет оно ещё ничего – организм справлялся. Хоть и уставал иногда.

Я ведь ему намекал, как мог – кто в двадцать с небольшим вдруг ни с того ни с сего утратил связь с реальностью? Кто болтал чепуху на английском языке на глазах потрясённой семьи? Я думал, он испугается и притормозит. А он отоспался и дальше пошёл работать.

Так нельзя, сказал бы ангел. Человек иногда должен отдыхать, иногда – болеть, иногда – плакать. Даже если его приучили спать с будильником в зубах и самостоятельно тянуть себя за косичку из болота. Нельзя после смерти любимого учителя, сдерживая слёзы, сразу проситься на его должность. Нельзя весь медовый месяц писать новые пьесы. Нельзя одновременно вести три курса в консерватории, ездить с концертами по Европе, писать ораторию и воспитывать пятерых детей.

Иногда всё-таки надо отдыхать. Если этого не делать – сердце становится тяжёлым, а тело хрупким. А Мендельсон раз в жизни только и отдыхал – когда холерой болел.

Хотя я не знаю, сказал бы ангел. Это моя личная версия. Вот сосед мой говорит, что просто на Мендельсона и его сестру Фанни выдана была по недосмотру только одна жизнь, и прожили они её славно, богато и сполна – ровно восемьдесят лет на двоих. А потом умерли один за другим, Фанни весной, а Феликс – осенью. Но, по-моему, это он чего-то выдумывает, таких недосмотров у нас не бывает.

Поэтому, – сказал бы ангел, – придумайте свою собственную версию, поблагодарите Мендельсона за его лёгкую, сладкую и печальную музыку, и пожалуйста, – пожалуйста! – не забывайте отдыхать.

Продолжение следует….

Мария Пустовит
Мария Пустовит
Оцените автора
( 2 оценки, среднее 5 из 5 )
СultVitamin
Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.