Постановка начинающим оперным режиссёром, выпускником ГИТИСа Ильёй Андрияхиным оперы Прокофьева «Маддалена» в НОВАТе – результат проекта поддержки молодых деятелей музыкального театра. Совместный проект НОВАТа, ГИТИСа и новосибирской консерватории. Художественный руководитель проекта – Вячеслав Стародубцев.
Проект «Первые спектакли творческих команд выпускников ГИТИСа и других ведущих театральных вузов» родился в стенах ГИТИСа, чтобы поддержать выпускников в их первых самостоятельных шагах в профессии и одновременно стимулировать сотрудничество выпускников разных факультетов, а также коллаборации с выпускниками других ведущих вузов искусства. С момента старта, с 2021 года, творческие команды выпускников поставили уже около ста спектаклей в театрах России и СНГ. Некоторые выпускники после успешных премьер уже возглавили театры в России и ближнего зарубежья. В настоящее время поддержку проекту оказывают ПФКИ, Фонд президентских грантов и АНО «Русские сезоны». В рамках проекта Фонд поддержки и развития театрального образования берёт на себя оплату гонорара творческой команде из трёх человек, а также расходы на дорогу. ГИТИС оказывает информационную поддержку в процессе запуска спектакля, репетиций и премьеры.
Илья Андрияхин – выпускник ГИТИСа, участник проекта «Нано-опера». Он – третий по счёту молодой режиссёр, который получает возможность поставить дебютный спектакль на сцене НОВАТа. Его выбор – опера Сергея Прокофьева «Маддалена»: мистическая история о женщине-вамп, лишённой способности любить. Спектакль, создаваемый в содружестве с Новосибирской государственной консерваторией, – это не просто дебют, а смелый эксперимент: партитура оперы расширена сонатой Прокофьева и романсом Мясковского. Художественный руководитель проекта – Вячеслав Стародубцев. В интервью Илья рассказывает о замысле, о том, как музыка Прокофьева заставила его влюбиться в оперу, а также о том, что такое «красивое зло» на сцене.
– Вы третий по счёту участник проекта «Нано-опера», который получил возможность поставить дебютный спектакль в НОВАТе. Когда вы об этом узнали, что почувствовали?
– Я был без ума от радости, не мог поверить своим ушам. Что касается конкурса «Нано-опера» и его результатов: сначала я немного расстроился – ожидал от себя большего, но это вопрос личного восприятия. Сейчас я уже нисколько этим не болею. Напротив, я уверен, что это правильно. Это абсолютно бесценный опыт! Тем более в итоге я здесь, в прекрасном театре, в замечательном коллективе. Это, без сомнения, самая высокая награда для меня! Каждый раз прихожу с улыбкой до ушей – здесь замечательные люди, а это в театре очень ценно.
– Вы сами предложили поставить «Маддалену» или вам высказали предпочтения?
– Мне высказали предпочтения исключительно по размеру произведения. Я начал перечислять и начал с «Маддалены». Удивительно, но так совпало, что к тому моменту я уже очень близко познакомился с этой оперой.
– Почему именно она?
– Переслушав её множество раз, я загорелся. Понял, что это тот материал, который я обязательно когда-нибудь сделаю. Не знал, когда, но оказалось, что совсем скоро – и в таком потрясающем театре.
– Но это не самый простой выбор.
– Это так. Сейчас юбилей Прокофьева, это в первую очередь. А во-вторых, на его творчество пошёл тренд.
– Но вы же не «Повесть о настоящем человеке» ставите.
– Абсолютно верно, она уже поставлена Сергеем Геннадьевичем Новиковым.
– Как вы относитесь к советскому периоду Прокофьева?
– Это тяжело. Я говорю про музыку.
– Когда я разговаривал с Сергеем Новиковым, он сказал, что, когда Гергиев предложил ему поставить «Семёна Котко», он и его ассистент Юлия Горелова сначала просто не знали, как к этой опере подойти. Но потом она стала чуть ли не любимой.
– А так всегда бывает! Клянусь вам, когда я в первый раз послушал «Маддалену», я вообще не понял её. Показалась странной. Второе прослушивание – и всё, я без ума.
– Вы не стали мудрствовать, а взяли очень своеобразную оперу. Прокофьев в тот момент был безумно влюблён, а сюжет пьесы по мотивам произведения Оскара Уайльда этому, вероятно, сопутствовал. Он был так влюблён, что не рассмотрел, что пьеса откровенно слабая.
– Вот тут не соглашусь. Я читал дневники Прокофьева за 1911 год. Он очень расплывчато пишет о здоровье, о встречах, но есть запись и о том, как родилась мысль написать оперу. Его одноклассник по оперному классу Михаил Штейман сказал: «Вот Прокофьев напишет нам оперу, а мы её и поставим». Они выбирали оперы на следующий год. Из иностранных выбрали «Дон Жуана», а из русских никак не могли найти что-то подходящее. Поэтому безобидная шутка одноклассника попала в саму суть желаний юного композитора: он загорелся, начал искать сюжет. Ему предложили пьесу барона Ливена. Впервые ему читали «Маддалену». Он пишет: «Сначала я скучал и никак не мог сосредоточиться, но под конец заинтересовался красивым, хотя и обыкновенным сюжетом». Потом он перечёл второй, третий, четвёртый раз. Это прямо отвечает на ваш вопрос: затмила ли влюблённость Прокофьеву глаза, когда он впервые познакомился с пьесой? На самом деле это изначально был его вектор: он искал простой, обыкновенный сюжет, и эта история – любовный треугольник, измена подошла. Но так ли это принципиально, когда речь идёт о музыке гения?
– Что вас зацепило в этом сюжете?
– Идея, которая зацепила и Прокофьева: идея красивого зла. Я её развил и довёл до абсолюта. Мне кажется, у Прокофьева есть определённая манера в женских персонажах: их музыкальный материал чаще всего проявляет их как женщин, лишённых способности любить. Мы спорили с моим знакомым, но пришли к консенсусу: все женские персонажи у Прокофьева не от мира сего. «Война и мир» – исключение, но и там в вальсе Наташи Ростовой музыка звучит ломано, не искренне.
– То есть он немножко издевается?
– Он немножко издевается, практически везде (смеётся).
– Давайте разъясним суть сюжета.
– В «Маддалене» первые три сцены – это представление героев: Маддалена, Дженаро, Стеньо. В четвёртой сцене всё завязывается и взрывается трагическим финалом.
– А в чём мистика первых трёх сцен?
– Мистика в музыке. Маддалена – женщина-вамп, лишённая способности любить. Это сбой в природе, в логике классической литературы.
– Так она способна любить или нет?
– Нет, не способна.
– А зачем ей тогда мужчины?
– Из-за своей ущербности она пытается заполнить пустоту чувствами и жизнями мужчин, которые уделяют ей внимание.
– Сколько мужчин в её «архиве»?
– Стеньо, Дженаро и ещё, в нашей версии, двенадцать человек в хоре. Всего четырнадцать жертв.
– У вас есть загадочная девушка в белом, которая переходит из одного образа в другой.
– Да, это персонаж, придуманный лично мной. Она призвана отразить хрупкую надежду на то, что в Маддалене всё-таки есть что-то хорошее. Понимаете, я не могу позволить себе сделать спектакль, который обрекает зрителя на ощущение полного отчаяния. У Прокофьева центральный конфликт предельно однозначен. Девушка в белом появляется в разных вариантах в течение оперы, как будто ведёт расследование, наблюдает за Маддаленой. Чем это обернётся – надо прийти посмотреть. В конце она поёт романс Прокофьева на стихи Ахматовой «Память о солнце». Очень пронзительный.
– Вы ставите «Маддалену» в формате двух актов с антрактом. Партитура максимум на 50–55 минут. Вы добавили музыку Прокофьева и его друга Мясковского. Эти произведения не будут выбиваться из стиля оперы?
– Опера очень плотно сбита, и я искал момент, где можно поделить её на две части. Нашёл: первая и вторая сцены – первое отделение, третья и четвёртая – второе. Драматургически это вполне обоснованное решение, ведь именно в третьей сцене появляется Стеньо, который переворачивает всё действие. Что касается структуры постановки: в начале первого отделения звучит Третья соната Прокофьева – автопортрет юного композитора, не умеющего проигрывать, но в то же время романтичного и уязвимого. Как о ней отзывался Николай Мясковский, друг Сергея Сергеевича: «Пафос молодой самоутверждающейся воли». Для меня важность этой сонаты не только в фигуре самого молодого Прокофьева, но и в том, что в ней есть темы, которые потом появятся в «Маддалене». Это позволит создать атмосферу и тон всего спектакля. А затем – романс Мясковского на стихи Гиппиус «Цветы ночи», который попадает в саму суть образа Маддалены.
– Сколько вам лет?
– Двадцать три.
– И вы читаете Гиппиус?
– Я стараюсь читать всё (смеётся).
– Кто исполняет романс?
– Сама Маддалена. Крепкое драматическое сопрано.
– Как вы видите её возраст?
– Это не такой тривиальный вопрос! Маддалена для меня персонаж мистический. Может, ей вообще 250 лет, и она вечно молодится.
– В первом отделении – соната и романс, потом опера. Антракт. А во втором?
– Кульминация: третья и четвёртая сцены, после которых следует конфликт девушки в белом и Маддалены. Звучит романс Прокофьева на стихи Ахматовой. Поёт девушка в белом – нежное, практически невесомое колоратурное сопрано. Заканчивается всё мимолётностями Прокофьева – белоклавишными нотами, как три точки в конце письма.
– Маддалена – драматическое сопрано, девушка в белом – колоратура. А остальные персонажи?
– Дженаро – молодой, наивный художник-подмастерье, тенор. Он живёт и дышит Маддаленой. Стеньо – баритон или высокий бас, нелюдимый алхимик, друг Дженаро и любовник Маддалены. К слову, о любовниках Маддалены и её ненасытности. Начну, с вашего позволения, с небольшого отступления. У нас в ГИТИСе есть одна наиважнейшая для музыкальных режиссёров дисциплина, разработанная Евгением Алексеевичем Акуловым вместе с Борисом Александровичем Покровским: «Анализ музыкальной драматургии». Если постараться объяснить коротко, то главная задача – детально разобрать партитуру по всем составляющим: темпы, тональности, группы оркестра, интонации, размеры и, конечно, музыкальные темы. А уже на основе этого – выстроить свою оправданную концепцию будущего спектакля. Так вот интересное наблюдение: в партитуре «Маддалены» есть тема, когда Дженаро рассказывает Маддалене, что писал Мадонну, а вышла она. Учитель сказал: «Да это не Мадонна, а женщина прекрасная, живая… и знакомая…». И в скрипках начинается тема Маддалены.
– А сколько сквозных тем в опере?
– У Маддалены минимум три, у Дженаро скорее интонации – можно сказать, две, у Стеньо – его монолог. Всего шесть.
– Если зритель придёт впервые, что останется у него в голове?
– Обязательно останется тема Дженаро. Абсолютный хит! Она поразила меня при первом прослушивании, даже в тот момент, когда я ещё не понял оперу.
– В проекте участвует новосибирская консерватория?
– Да. Наш дирижёр-постановщик – Андрей Березин, студент НГК. Замечательный, молодой, талантливый человек. Кстати, он ученик ученика Арнольда Каца. Если вдруг вас не интересует Прокофьев, придите посмотреть, как Кац реализуется через поколения учеников.
– А скажите, вы когда полюбили оперу?
– Когда осознал, что опера – эталон синтетического театра. В этом жанре есть буквально всё.
– То есть вы не слушали попсу или рок? Сразу начали с академической музыки?
– Насколько я себя помню, академическая музыка казалась мне интереснее с детства.
– То есть вы сторонник традиционной классической музыки?
– Абсолютно! Но с важным уточнением: я люблю музыку в целом, в самых разных её проявлениях.
– У вас кто-то из семьи занимался музыкой? Или вы жили в такой среде?
– Просто интеллигентная семья. Например, у нас была традиция: каждый Новый год мы ходили в театры, чтобы посмотреть самые разные интерпретации «Щелкунчика», причём не только в одном городе. И, бесспорно, опера, драма, реже – мюзиклы и оперетты.
– Где вы живёте?
– В Москве.
– Какую оперу вы услышали впервые?
– «Князь Игорь». Я верю, если бы Бородин занимался только музыкой, он был бы самым популярным композитором всех времён.
– Ваши любимые композиторы?
– Из русских – Чайковский, Глинка, Бородин, Прокофьев, Шостакович… «Леди Макбет Мценского уезда» я смотрел в «Геликоне», остался под огромным впечатлением. Из зарубежных – Моцарт, Верди, Пуччини. Невозможно не сказать про Вагнера – «Кольцо». Если речь о Франции – Франсис Пуленк, «Диалоги кармелиток», а также Жорж Бизе, «Кармен» и «Искатели жемчуга». Англия: к Бриттену отношусь неплохо, но без понимания. Больше расположен к Генри Пёрселлу, «Дидона и Эней». Из славянских – Леош Яначек, «Лисичка-плутовка». И очень хочется сказать про Грузию, про Захария Палиашвили и его оперу «Даиси» – невероятной красоты музыка! Конечно, имён и названий неисчислимое множество, но что могу сказать точно: русское оперное наследие мне ближе и дороже всех прочих, в этом нет никаких сомнений. Как я мог забыть! Я просто обязан сказать про Сергея Васильевича Рахманинова. Если бы его наследие не ограничивалось тремя операми, лично для меня он был бы самым любимым оперным композитором. Но это, если речь идёт исключительно об опере. Если же мы берём во внимание и инструментальную музыку, то Рахманинов стоит для меня на первом месте с большим отрывом.
– Вы слышали «Аскольдову могилу» Верстовского? Абсолютный хит времён «Руслана и Людмилы».
– Да, ходил на постановку Марии Фомичёвой в Большом театре. Прекрасная музыка.
– Как вы считаете, если бы эту оперу поставили сегодня, было бы это интересно?
– Безусловно. Сделать можно всё. Как мне неоднократно говорил мой дражайший учитель, профессор Григорий Владимирович Спектор: «Любой спектакль можно поставить современно, всё зависит от подхода. Современность – это не про визуальную составляющую, а про точное попадание в человеческие болевые точки».
– Как вы относитесь к исполнению опер на языке оригинала? Допускаете ли вы исполнение зарубежных классиков на русском?
– Допускаю. Но, как мне кажется, высший пилотаж с точки зрения режиссуры – когда зритель может не смотреть на подстрочный перевод. Когда действие само всё объясняет.
– Так кто виноват? Дело не в языке, а в режиссёре?
– Всё зависит от того, сможет ли режиссёр найти точные действенные задачи для актёров, которые позволят прочитать историю мизансценами, жестами и движением.
– Получится с «Маддаленой» этого добиться?
– Это моя главная задача!
