Владимир Владимирович Софроницкий — фигура уникальная. В его творчестве обнаруживаются аналогии с миром поэзии, литературы, живописи. Его интерпретаторские творения ассоциировались со стихами Блока, полотнами Врубеля, книгами Достоевского и Грина.
Его биография была небогата внешними примечательными событиями, не было в ней ни особых неожиданностей, ни случайностей, внезапно и круто меняющих судьбу. При взгляде на хронограф его жизни бросается в глаза одно: концерты, концерты, концерты.
В.Софроницкий родился в Петербурге. Его отец был педагогом-физиком; в родословной можно найти имена учёных, поэтов, художников, музыкантов. Едва ли не во всех жизнеописаниях В.Софроницкого говорится, что его прапрадедом по материнской линии был выдающийся художник-портретист конца XVIII — начала XIX века Владимир Боровиковский.
Как и все по-настоящему одарённые дети, он любил фантазировать за клавиатурой, наигрывать что-то своё, подбирать случайно услышанные мелодии. У него рано обнаружились острый слух, цепкая музыкальная память. В том, что его надо учить всерьёз и по возможности скорее, сомнений у близких не возникало. Его первый педагог, воспитанница Н.Рубинштейна А.Лебедева-Гецевич была музыкантшей серьёзной, в занятиях у неё царили размеренность и железный порядок.
«Работа каждого пальца, каждого мускула не ускользала от её внимания, и она настойчиво добивалась устранения всякой вредной неправильности» — вспоминал В.Софроницкий. Он быстро двигался в учении, был привязан к своей преподавательнице, позднее не раз вспоминал о ней благодарным словом.
Шло время. Всё больше В.Софроницкий в ту пору интересуется окружающей его музыкальной жизнью — посещает фортепианные вечера, слышит гастролировавших в городе С.Рахманинова, молодого К.Игумнова, известного в свое время пианиста В.Буюкли. Превосходный исполнитель произведений А.Скрябина, В.Буюкли оказал сильное влияние на юного музыканта. Бывая в доме родителей Владимира, он нередко садился за рояль, охотно и помногу играл.
В 1914 году семья Софроницких возвращается из Варшавы в Петербург. 13-летний пианист поступает в консерваторию к прославленному мастеру фортепианной педагогики Леониду Николаеву. Его учениками были в разное время М.Юдина, Д.Шостакович, П.Серебряков, Н.Перельман и другие известные музыканты. Л.Николаев, не слишком расточительный в своих привязанностях, быстро проникся симпатией к юному В.Софроницкому. Он часто обращался к друзьям и знакомым: «Приходите послушать чудесного мальчика… Мне кажется, что это выдающийся талант, и он уже отлично играет».
После окончания консерватории имя В.Софроницкого можно часто встретить на афишах его родного города; с ним знакомится и оказывает радушный прием традиционно строгая и требовательная московская публика; его слышат в Одессе, Саратове, Тифлисе, Баку, Ташкенте. Постепенно о нём узнают едва ли не везде в СССР, его ставят в один ряд с самыми известными исполнителями того времени.
В 1928 году В.Софроницкий едет за границу. С успехом проходят его гастроли в Варшаве, Париже. Около полутора лет живет он в столице Франции. Встречается с поэтами, художниками, музыкантами, знакомится с искусством А.Рубинштейна, В.Гизекинга, В.Горовица, И.Падеревского, В.Ландовска. Париж с его вековой культурой, музеями, вернисажами, богатейшей сокровищницей архитектуры дарит молодому артисту множество ярких впечатлений, делает ещё зорче и острее его художественное видение мира.
Вернувшись на родину, он начинает преподавать в Ленинградской консерватории. Педагогике не суждено было стать его страстью, и всё же волею обстоятельств он был привязан к ней до конца дней, принёс в жертву немало времени, энергии и сил.
Потом наступил 1941 год, время невероятно тяжелых испытаний для всех ленинградцев и для В.Софроницкого, оставшегося в осаждённом городе. 12 декабря, в самые кошмарные дни блокады состоялся его концерт, навсегда запавший в память ему и многим другим. Он играл для людей, оборонявших Ленинград.
«В зале Александринки было три градуса мороза,— рассказывал позднее В.Софроницкий.— Слушатели — защитники города — сидели в шубах. Я играл в перчатках с вырезанными кончиками пальцев… Но как меня слушали, как мне игралось! Как драгоценны эти воспоминания… Я почувствовал, что слушатели поняли меня, что я нашёл пути к их сердцам…» .
Последние два десятилетия своей жизни В.Софроницкий провёл в Москве. Его выступления меньше всего публика называла концертами, к ним больше подходили другие наименования — «музыкальный гипноз», «поэтическая нирвана», «духовная литургия». Действительно, Софроницкий не просто исполнял (хорошо, превосходно исполнял) ту или иную программу, обозначенную на концертной афише. Музицируя, он словно бы исповедывался людям; исповедывался с предельной откровенностью, искренностью и эмоциональной самоотдачей. Переживать исполняемую музыку так, как переживал за роялем В.Софроницкий, было дано немногим. Публика это видела и понимала; здесь крылась разгадка необычайно сильного, «магнетического» воздействия артиста на аудиторию. С его вечеров, бывало, уходили молча, в состоянии сосредоточенного самоуглубления, будто соприкоснувшись с тайной. Генрих Нейгауз, хорошо знавший Владимира Софроницкого, сказал однажды, что «печать чего-то необыкновенного, иногда почти сверхъестественного, таинственного, необъяснимого и властно влекущего к себе всегда лежит на его игре…».
Звучит финал Сонаты №7 Сергея ПРОКОФЬЕВА.
