Новосибирск – город, где дирижёрские традиции передаются из поколения в поколение. Не случайно и Михаил Татарников, и Филипп Селиванов – ученики одного педагога, Александра Ивановича Полищука, который без малого восемь лет руководил камерным оркестром новосибирской филармонии. Именно эта связь, как и собственная творческая судьба Селиванова, стали поводом для разговора. О пути в профессию, о том, как дирижёр «вытаскивает» талант из музыкантов, о симфониях, операх и о том, почему классический балет сложнее, чем балеты Стравинского, – в интервью.
– Как мы с вами когда-то говорили, вы тесно связаны с Новосибирском. Не помните, о чём именно мы тогда говорили?
– В первую очередь – о моей профессиональной крови. Это мой педагог Александр Иванович Полищук. Он много лет работал в Новосибирске, руководил камерным оркестром филармонии. И я, и Михаил Татарников – мы оба его ученики. Это связь, которая не прерывается. Александр Иванович очень хорошо знает свою точку зрения и следует ей. И чем я больше всего восхищаюсь – он на протяжении всего своего творческого и педагогического пути поддерживает всех своих учеников, помогает им, постоянно радеет за то, чтобы мы все друг с другом общались и помогали друг другу. Сам он тоже постоянно следит за всеми своими выпускниками, помню, когда я участвовал в конкурсе Рахманинова, он специально взял партитуру, чтобы подробно обсудить ее со мной. Вот какой он педагог. Это редкость.
– Вы себя с какого возраста помните?
– Я себя помню с 4–5 лет. Тогда мой старший брат уже пошёл в хоровое училище, а я смотрел, как папа занимается с ним: учат песни, готовятся к прослушиванию. На прослушивании нужно спеть две песни разного характера, показать слух, чувство ритма.
– То есть в четыре года вы уже смотрели на всё профессионально?
– Нет, не профессионально. Но я смотрел на это так, что это – то место, куда я пойду. Для меня это было естественной дорогой. Я знал, что только такой путь правильный.
– У вас напрочь отсутствовало желание слушать рок-музыку, поп-музыку?
– Оно появилось позже, уже в подростковом возрасте. Тогда я стал смотреть и в другие стороны. А поначалу я шёл по протоптанной тропе, которую просто видел и считал единственно верной. Поэтому мой путь такой: сначала я начал заниматься музыкой, потому что это было единственное правильное для меня, а потом – заново её полюбил.
– Было ли в детском возрасте произведение, которое стало для вас особенным?
– Думаю, это «Князь Игорь». Одна из первых опер, на которую я пошёл в Мариинский театр совсем маленьким.
– Что вам больше всего запомнилось в этой опере?
– Конечно, «Половецкие пляски» и ария Князя Игоря, до сих пор ассоциируются у меня с тем возрастом.
– А когда вы поняли, что есть не просто музыканты и певцы, а есть дирижёры?
– Дирижированием я начал заниматься достаточно рано: с седьмого класса, когда мне было тринадцать лет. А что есть дирижеры я узнал еще раньше, потому что нас к этому готовили. Все знали, что с седьмого класса начнется специальность. Это было чувство предвкушения чего-то классного.
– Все через это прошли?
– Да. Благодаря моему педагогу Татьяне Ивановне Хитровой я сразу почувствовал, что такое дирижирование. Помню, как на первом году обучения я дирижировал Грига – хор из музыки к пьесе Бьернстьерне Бьернсона «Сигурд Юрсальфар», и ассистент моего профессора предложил мне жест, которым в кульминации я могу показать и «вытащить» левой рукой мощное звучание. Тогда я начал ловить кайф от дирижирования, от того, что ты не просто тактируешь, а с помощью своего желания, энергии и жеста меняешь звучание и настроение музыки.
– Как инструменталист вы на чём-то играете?
– В хоровом училище у нас на высоком уровне было фортепиано. Я участвовал в конкурсах.
– Когда вы поняли, что дирижирование станет вашей профессией?
– Это был третий курс консерватории, хоровое отделение. В 20 лет я принял решение поступать на симфоническое дирижирование на первый курс, с третьего курса я ушел.
– Был ли человек, который сподвиг вас к этому?
– Много людей, которыми я восхищаюсь, вдохновляюсь. Фуртвенглер, Мути, Караян. Это не просто восхищение, а люди, чьим путём я хочу следовать.
– А из наших?
– Валерий Абисалович Гергиев, Евгений Светланов, Александр Сладковский. Вообще на протяжении моего пути есть много тех, кто поверил в меня и поддержал: Паата Бурчуладзе, Дмитрий Бертман, Александр Полищук, Михаил Татарников, Владимир Федосеев.
– Вы видели себя концертирующим дирижёром или дирижёром репертуарного оркестра? Это же немного разное.
– Это разная специфика, но я не задумывался об этом, когда учился. Определяешься с этим, когда появляются предложения. Моя звезда, к которой я стремлюсь, – это симфонический оркестр на сцене. Я с огромным удовольствием берусь за симфонические программы.
– Сколько у вас сейчас опер?
– Я как-то считал: за тридцать названий.
– Какая опера вам ближе? Традиционная или современная? Итальянская, французская или русская?
– Немецкая – я хочу, чтобы она стала мне близка, но пока её почти нет в моём репертуаре. Я очень люблю итальянскую музыку. Верди я очень чувствую. Пуччини особенно. Мне комфортно в них «летать» и «плавать». Я ощущаю эту ткань. Ну русские – само собой.
– Кто ближе, Верди или Пуччини?
– Пуччини ближе моему темпераменту. Но Верди – тоже. Я в его музыке, даже в простейшем аккомпанементе, чувствую энергию, которая отзывается у меня внутри.
– А среди русских композиторов?
– Чайковский, Шостакович, Бородин. Была у меня постановка «Идиот» Вайнберга – композитор с богатыми красками в оркестровке. Очень грамотно держит форму и состояние.
– Что вам особенно близко из нашей классики?
– Я вообще очень влюбчивый по жизни, и к музыке отношусь так же. Не приверженец чего-то одного.
– У вас есть ощущение трепетного ожидания того, что вам подкинет тот или иной театр?
– Обычно либо программу предлагают готовую, либо просто зовут в коллектив и предлагают придумать программу. Как, например, с новосибирской филармонией. Мы обсуждаем варианты.
– Бывает, что статус театра на вас давит?
– Нет. Я поступил на первый курс консерватории и сразу же осенью подал заявку на конкурс имени Светланова с полной уверенностью что меня возьмут. Кончено, не взяли (смеется). Если тебе даётся шанс, нужно его использовать, даже если страшно.
– То есть вы человек адреналинозависимый?
– Да. И судьба, похоже, подкидывает мне такие ситуации.
– Есть музыка, которую вы никогда не будете играть?
– Нет. Если Билан меня попросит сделать с ним концерт, я соглашусь.
– Что такое дирижёр?
– Дирижёр – это возбудитель. Возбудитель энергии, таланта музыкантов, их желаний и возможностей. Это человек, который вытаскивает это всё из инструмента, из людей, из коллектива.
– В чём разница, когда один и тот же оркестр играет одно произведение с разными дирижёрами?
– Это энергетика, темперамент дирижёра.
– Насколько влияет личное состояние на дирижёра?
– Сильно влияет. Оркестр сам всё может сыграть, а дирижер в плохом состоянии может сделать даже хуже. Но если ты излучаешь нужную энергетику, это все услышат.
– Есть ли у вас зависимость от состояния? От отдачи зала?
– Да, если я не в настроении, это очень воздействует на качество исполнения. А про отдачу зала – покажите мне хотя бы одного музыканта, который ее не любит (смеется). А еще музыканты любят отклик публики в соцсетях.
– Сколько времени нужно, чтобы подготовить оркестр к новой вещи?
– Профессиональному коллективу с хорошим дирижёром достаточно одной репетиции. Перебор – тоже плохо, тогда замыливается энергетика, и все устают. С одной репетиции в принципе можно выстроить баланс, кульминации, форму.
– Вы мычите, когда дирижируете?
– И мычу, и пою, и топаю, что только не делаю. Это естественное самовыражение.
– Это помогает?
– Помогает. Основная задача дирижёра – передать энергию. Иногда она может выплеснуться через край, что естественно, то не безобразно.
– Сколько времени нужно, чтобы войти в структуру оперной постановки?
– Одну репетицию.
– А если вы берёте произведение, которое ранее не слышали?
– Это сложно. Сейчас у дирижёров есть записи, это хорошо, главное анализировать. Если это новая музыка, нужно больше времени, чтобы изучить партитуру, проиграть в голове.
– Что вам ближе – балет или опера?
– Балет приятнее дирижировать, легче. Но классический балет сложнее, чем балеты, например, Стравинского.
– Чем вам больше нравится дирижировать?
– Симфониями, вообще симфоническая музыка – это моя вода. Поэтому и балеты мне нравятся больше оперы. В опере все слушают и зависят от солистов-певцов, а в симфонии и балете более близкий контакт дирижера с оркестром.
– Допускаете ли в академическом театре исполнение оперетт?
– Это проблемный жанр. Зарубежная оперетта в переводе на русском языке – не может идти. Язык меняет всё звучание. Когда поют «Летучую мышь» на русском, она звучит совсем не так, как нужно. Не передает ни дух, ни жанр, и звучит пошло.
– Насколько допустимо исполнять оперы на русском языке с хорошим переводом?
– Это зависит от театра и задач. В эталонном академическом театре я бы не стал так делать. Если организатор хочет познакомить непросвещенных слушателей с музыкой – я соглашусь. Но «Тоску» в НОВАТе на русском? Зачем? Я вообще за чистоту партитуры, все произведения должны звучать на языке оригинала и в целом так, как их автор задумал: без сокращения состава, например. Важно найти истинное в произведении, а не приукрашивать. Если ты это находишь, оно читается естественно, потому что это что-то человеческое, близкое, понятное.
– Я очень надеюсь, что открытий у нас будет много. – Это наша задача.
