У театра НОВАТ новый генеральный директор. Айрат Тухватуллин пришёл в прославленный коллектив, сменив прежнее руководство, и его личность сразу вызвала естественный повышенный интерес: публика и пресса заговорили об «антикризисном менеджере». Прошло без малого полгода – срок достаточный, чтобы войти в курс дел, оценить ситуацию и начать принимать первые решения. Мы задали Айрату Тухватуллину самые острые вопросы, которые волнуют зрителей и театральное сообщество: о художественном совете, который он расформировал, о снятых с репертуара спектаклях, о финансах и ремонте купола, о ценах на билеты и будущем оперы на Большой сцене. Ответы получились прямыми и откровенными – без оглядки на статус и политкорректность.
Первое знакомство с театром: Казань, театр и шапка-ушанка
Айрат Рашитович, репутация антикризисного менеджера бежала впереди вашего появления в Новосибирске. Как вы сами относитесь к такому определению?
– Когда журналист, задавая свой вопрос, сказала, что у меня репутация антикризисного менеджера, это было для меня полной неожиданностью. Я такое определение о себе нигде ранее не слышал. Но признаюсь: по-человечески было приятно. Наверное, каждому в душе хочется быть немного уникальным (улыбается).
– Хорошо, примем это определение как данность. Согласно ему, вам надо разобраться в том, какая схема управления была создана в НГАТОиБ, и достроить её в институциональное, управляемое русло. Это так?
– Это, к сожалению, обратная сторона штампа «антикризисный менеджер». Действительно, и в этом вы совершенно правы, существует мнение: если антикризисный менеджер появился в организации, значит, там всё было плохо. Убеждён, что это суждение неверно. Я считаю: если учредитель решил, что на сегодняшний день именно мои способы и принципы управления будут более эффективны для нашего театра, значит, это решение глубоко продумано и обосновано. В любой ситуации надо видеть и хорошее. Не в моих принципах обсуждать действия предыдущего руководства. Нельзя говорить, что меня сюда назначили, чтобы я всё здесь исправил. Был ли кризис в театре? Театр был до нас, с нами есть и без нас будет жить. Расценивать ситуацию так, будто меня назначили, потому что здесь всё было плохо и был кризис руководства, не надо. Направили – значит, наверное, что-то нужно было поправить. Да, вероятно, доверяют моему способу управления, который в этот момент нужен театру. У театра были вполне себе хорошие показатели, по которым он отчитывался перед Министерством культуры.
– Ещё вопрос, который исходит из определения «антикризисный менеджер». Вы понимаете, что выше этого театра остаются Большой, Мариинский, может быть, Венская опера (шутка)? Проще говоря, наш театр – это поле деятельности на ближайшие лет десять. Вряд ли получится: разобрался, поправил, нормализовал и поехал дальше. Как считаете, вы здесь надолго?
– Я очень на это надеюсь, честно.
– То есть вы готовы здесь остановиться и работать в этом театре?
– Я готов. У меня сюда приехала жена, поэтому мы тут надолго. Самое сложное и самое важное для управленца – любить то дело и то место, в которое ты пришёл. Надо влюбиться в него.
– То есть оно всегда самое лучшее?
– Да, конечно. Вот полюбишь место, где работаешь, – и у тебя всё получается. Не полюбишь – не получается. Задача не в том, чтобы быть антикризисным менеджером, а в том, чтобы влюбиться в театр и попытаться сделать его лучше. Я управленец, театрально-концертный управленец. Люблю эту работу и с радостью занимаюсь ею с утра до ночи, практически без выходных.
– Вы в театре работаете шестой месяц. Огляделись, присмотрелись. Устраивает ли вас сегодня квалификация сотрудников?
– Честно говоря, я к ним до сих пор присматриваюсь. Здесь много вопросов, которые так или иначе возникают. Вот, к примеру, художественный совет.
– Вы же его своим приказом расформировали.
– Да, так и есть. Но почему? Вот факты: на конец декабря в художественном совете оставалось лишь несколько человек, и руководил им Владимир Кехман, который в силу ряда объективных причин не мог быть руководителем художественного совета. Как таковой художественный совет не работал, существовал на бумаге. Я не сторонник профанации, поэтому своим приказом его расформировал, а не закрыл. Давайте оценим ситуацию. До конца театрального сезона программа уже была определена и была в работе. Что мы могли оперативно добавить и провести, то провели, например, блестящую идею главного режиссёра театра Вячеслава Стародубцева. Я имею в виду первый концерт из цикла «Вехи земли Русской», в котором были исполнены произведения Сергея Прокофьева. Эту идею активно поддержали музыкальный руководитель театра Михаил Татарников и главный хормейстер Мария Моисеенко. Далее. Договорились и запустили гастроли Бурятского государственного академического театра оперы и балета с интереснейшим спектаклем в постановке балетмейстера-новатора Никиты Дмитриевского – «Земля веры – Баргуджин-Тукум». Были контуры следующего сезона. Мы обсуждаем эти вопросы с главным дирижёром Михаилом Татарниковым, главным режиссёром Вячеславом Стародубцевым, руководителем балета Александром Омаром, главным хормейстером Марией Моисеенко. Работа идёт постоянно, она не останавливалась. Но художественный совет – это не только четвёрка руководителей творческих подразделений. Это и руководители различных отделов. А тут, как я сказал ранее, мне хотелось присмотреться к людям, оценить их возможности, прежде чем создавать состав нового художественного совета. Согласитесь, это важнейший орган в академическом театре, определяющий его лицо.
– То есть художественный совет всё-таки будет?
– Конечно. Я лучше других понимаю, что я менеджер, а не творческий работник. У меня нет ни подготовки, ни специального образования, чтобы определять художественный уровень академического театра. Моя задача – создать комфортные условия для работы наших художественных руководителей, обеспечить финансовую реализацию намеченных планов и в итоге обеспечить выполнение задач, которые перед нами поставил наш учредитель – Министерство культуры России.
– С вашим приходом в театре появились два новых руководителя. Спрашиваю это без какого-либо осуждения, согласитесь, их могло бы быть и больше, понятие «команда нового руководителя» никто не отменял.
– Да, и иного быть не могло. Это действие любого руководителя, пришедшего в очень большой и сложный коллектив. Период вхождения сложен еще тем, что многое приходится делать самому, а на это нет ни сил, ни времени. Но эти сотрудники – это люди на моём безусловном доверии, на которых я могу полностью положиться. Я с ними бывал не только в театре, а, например, с Сергеем Андреевичем Шишковым неоднократно выезжал в командировки на линию боевого соприкосновения в Донецкую Народную Республику. Как говорится, это человек, проверенный в экстремальной обстановке.
– Тем не менее вы оставили практически полностью весь состав руководителей предыдущей администрации, но заявляете, что вопрос по ним ещё не закрыт. И когда это случится?
– Верно. Мой подход простой: люди работали, театр выполнял плановые задания, и это делал коллектив. Почему я не должен доверять этим людям? У каждого должна быть возможность доказать свою полезность делу и профессионализм. Моя задача – оценить уровень их профессионализма, что я, как сказал выше, и делаю. Понимаю, что вы можете провокационно спросить о том, когда будут выводы. Это может случиться в любой момент. Могу вполне официально заявить: к сотрудникам театра присматриваюсь по сей день. Нет сроков принятия каких то решений. Это всё происходит интуитивно, на управленческом уровне. Что касается артистов, музыкантов, то за это время я не инициировал ни одного увольнения в составе оркестра, оперной и балетной трупп. Даже замечательный баритон Алексей Зеленков уволился из театра по причине возрастающей занятости в репертуарах европейских театров. Он не смог предложить ни одной даты для выступления в репертуаре нашего театра, тем не менее мы будем рады видеть его на нашей сцене, когда он сможет приехать и петь для своих новосибирских поклонников. Текучесть творческих кадров – вещь для театра обычная, каждый артист ищет тот театр или театры, где он может полнее себя реализовать.
– Вы сказали о том, что театр вполне убедительно выполнял плановые показатели. Как вы оцениваете ситуацию, она не ухудшится, ведь объективно в афише отсутствует такой финансовый блокбастер, как «Женщины Есенина», который значительно подтягивал доходность театра?
– Начнём с конца. Не надо забывать, что мы театр музыкальный. Конечно, это не значит, что на нашей сцене в летнее время или во время гастролей театра не могут выступить прославленные труппы ведущих драматических спектаклей страны. Так было во все времена. Но наша приоритетная задача – создавать и продвигать свой репертуар, своих актёров, даже если в финансовом плане это менее выгодно. Поэтому я инициировал возвращение в афишу театра ранее поставленных оперных спектаклей, которые с успехом вернулись на Большую сцену. При этом понимаю: это несколько ухудшит наши финансовые показатели, потому что пока цены на оперные спектакли ниже балетных и замена последних оперными не может не сказаться на выручке театра. Но мы должны помнить, что мы театр оперы и балета, и в тяжёлые послевоенные годы – 1945–1946 – театр поставил восемь спектаклей, из них лишь один был балет, а семь – опер. А мы всю оперную деятельность перевели в зал имени Исидора Зака. Согласитесь, никуда не годно, что в месяц на большой сцене проходило три, в лучшем случае четыре, показа оперы. Согласен, зал Зака вполне комфортный для оперы, и свою задачу – пополнения отряда любителей оперы – он блестяще выполнил и продолжает выполнять. Мы гордимся тем, что наш главный режиссёр Вячеслав Стародубцев сформировал полноценный детский репертуар из пятнадцати детских спектаклей, там играются редко исполняемые оперные спектакли, растёт популярность оперных концертов. Мы благодарны Вячеславу Васильевичу за правильно выбранную стратегию развития малого зала, но при этом мы должны увеличить количество даваемых оперных спектаклей на Большой сцене. Не может быть центральная сцена театра балетной, это неправильно. Не подумайте, что я уклонился от ответа на ваш вопрос. Нет. Я не вправе сообщать суммы выручки театра, но пока, стучу по дереву, показатели не снижаются, они не ниже показателей прошлого сезона. Подчёркиваю: всё это делается на уже существующем репертуаре театра. Первая большая премьера нам ещё предстоит – «Травиата» Джузеппе Верди. Уверен, что, несмотря на то, что премьера состоится в июне, все билеты будут проданы и у постановки будет счастливая сценическая жизнь и любовь зрителей. Нам удаётся снижать расходы, в том числе на рекламу, что компенсирует отсутствие доходов от проката «Женщин Есенина». Да, «Женщины Есенина» давали прибавку к обороту, но расходы на его проведение и рекламу были неизмеримо выше других спектаклей, поэтому весь плюс от показа спектакля съедали дополнительные расходы.
– Тем не менее из репертуара исчезла последняя оперная премьера – спектакль «Богема». Как вы это объясните?
– Понимаю ваш вопрос. Отвечаю как есть. В репертуаре по-прежнему присутствует поставленная постановочной группой «Богемы» опера «Евгений Онегин» – там блестящая работа главного дирижёра нашего театра Михаила Татарникова, наших вокалистов. По «Богеме» дело не только в трактовке оперы. Наверное, это не дело, когда смертельно больную туберкулёзом героиню заменяет героиня, которая подсела то ли на тяжёлые наркотики, то ли на алкоголь, да ещё и с песнями из французского любовного шансона, которыми начинаются картины и которые исполняет вокально-инструментальный ансамбль. Дело в том, что, несмотря на огромный рекламный бюджет (более трёх с половиной миллионов рублей), несмотря на то, что об этом спектакле постоянно говорили все ресурсы театра и реклама длительное время была расположена на фронтоне здания театра, спектакль не пошёл. Мы честно отработали все заявленные показы, но увы. Да и любители и знатоки оперы заявляют, что существовавшая ранее постановка «Богемы», восстановленная режиссёром Степанюком, много лучше этого эксперимента. Мы, конечно, будем думать, как нам вернуть «Богему» в репертуар театра, но это в перспективе, а пока зрителям надо дать отдохнуть от навязчивой рекламы спектакля.
– Вы назвали сумму расходов на рекламу спектакля, без сравнения эта цифра мало что говорит.
– Она в 6–7 раз больше обычной рекламы спектакля.
– Ещё о болезненном. Зрители постоянно критиковали театр за то, что в рекламе спектаклей вместо лиц наших актёров использовались лица актёров Михайловского театра. Вижу, что работа в этом направлении начата. Что дальше?
– Да, верно, и это ещё одна дополнительная строчка расходов, на которую мы с радостью идём, потому что, простите меня за вульгаризм, это инвестиция в популярность наших исполнителей, которая сторицей окупится продажами билетов. Мы должны готовить, популяризовать наших актёров, они этого заслуживают.
– Расскажите о первом театре в вашей жизни, в который вы пришли как зритель.
– Первый театр, в который я приходил с родителями совсем маленьким, – Татарский театр имени Камала в Казани. Я помню очень интересный и смешной спектакль «Старик из деревни Альдермеш» (по-татарски – «Әлдермештән Әлмәндәр»). О деревенской жизни. Но больше мне запомнилось, как я очень-очень долго сидел в фойе, причём одетый: в пальто, в валенках, на голове – шапка-ушанка, подвязанная под подбородком. А родителей нет. И вот уже все зрители ушли, начали выключать свет. Честно, я начал пугаться. Ко мне подходит женщина и спрашивает: «А ты что тут делаешь?» Отвечаю: «Вот сижу, жду папу». Она говорит: «Неужели родители тебя забыли здесь и уехали домой?» Я собрался заплакать. И в этот момент вижу: от входа бежит папа, глаза как блюдца. Говорит: «Вот ты где! Пойдём, пойдём». И тихонечко меня увёл. Но ощущение, что обо мне забыли, осталось.
– А осознанная любовь к театру с чего началась?
– С театра у Никитских ворот Марка Розовского, который привёз в Казань шесть спектаклей и показывал их в Театре оперы и балета имени Мусы Джалиля. Были большие гастроли. У меня была возможность добывать контрамарки, и я смог побывать на каждом спектакле, на каждом показе. Безумно впечатлил меня спектакль «Гамбринус». Могу утверждать: тогда я подхватил вирус театра на всю оставшуюся жизнь. Именно тогда у меня родилась профессиональная зрительская любовь к театру.
– Профдеформация не мешала?
– В то время её ещё не было. Я просто ходил, сидел на ступеньках и внимал.
Казань, ГИТИС, Дадамян
– Вообще, Казань – город очень интересный. Хореографическое училище, недалеко дом, в котором жил Василий Павлович Аксёнов, джазовое кафе, работающее до сегодняшнего дня. Но в девяностые там была ещё одна отличительная черта. Наш иноагент Андрей Макаревич даже написал в песне: «У меня пол-Казани знакомой братвы».
– А я не слышал её.
– Ведь Казань в своё время славилась тем, что там был развит бандитизм. Вы это помните? Это коснулось вас или нет?
– Конечно. Любого жителя Казани это касалось. Можно посмотреть знаменитый сериал «Слово пацана», так всё и было. Думаю, это была одна из причин моего отъезда из Казани. В 1993 году я окончил школу и не хотел оставаться в Казани в тот момент – серость, бесперспективность. Я же хотел в красивую, свободную, яркую Москву, которая пахла для меня чем-то удивительным, ощущением свободы. Меня, наверное, после этих слов казанцы возненавидят. Но так было.
– Как вы попали в Москву?
– Поехал поступать в институт. Я окончил школу с серебряной медалью. Мне было достаточно сдать только экзамен по математике в МГУ на экономический факультет. Математика мне давалась легко. Думал: быстро сдам – и всё. Буду экономистом. Тогда самыми популярными были юрфак и экономфак. Все хотели стать банкирами, экономистами или юристами, и я не исключение. Но неожиданно узнал, что есть интересный институт под названием ГИТИС. Театр меня привлекал, но я хорошо понимал, что я не артист. А поскольку много времени проводил в артистической среде Казани, я видел: это не очень хорошо оплачиваемая профессия, при этом сам себе не принадлежишь. Но мне сказали: «А ты знаешь, в Москве, в ГИТИСе, есть факультет, который как бы при театре, но там надо заниматься экономикой». Мне это сразу приглянулось: «Ух ты! А что это такое?» Факультет назывался «Организация и планирование театрально-концертного дела» и готовил театральных администраторов. Меня это заинтересовало не на шутку, и я решил попробовать. Поехал в ГИТИС. Факультет находился в подвале, недалеко от основного здания института, в Калашном переулке. Маленький коридорчик с дверьми в кабинеты. Захожу внутрь – там стоят, сидят, курят молодые ребята. На столе в коридоре сидит дяденька, который мне напомнил Карлсона. Его ноги не доставали до пола, он размахивал ими, рассказывал смешные истории про свою покойную тётушку. Все вокруг смеялись, он очень интересно рассказывал, и было понятно, что он всеобщий любимец. Я ещё подумал: «Надо же, какой старый студент». Нашёл деканат и, не выдержав, спрашиваю: «Скажите, а что у вас такие старые студенты учатся?» Сотрудница выглядывает из двери и говорит: «Вы что, его не знаете? Это…» – и начинает перечислять: член академии наук, самый крупный театральный социолог Европы, один из крупнейших театральных социологов мира, член какой-то американской академии наук, автор десятков книг по театральной экономике и театральному менеджменту Геннадий Григорьевич Дадамян. Один из соавторов Закона о культуре 93-го года. Профессор. В этот момент у меня в голове всё и решилось: «Если так общаются педагоги и студенты, я хочу здесь быть». И приложил к этому все усилия. Неожиданным для меня оказался список книг, который мне надо было прочитать к вступительным экзаменам. Список на две с половиной страницы к одному коллоквиуму. Следом второй список – ко второму коллоквиуму. И не просто прочитать, а изучить и понять. Среди этого списка из восьмидесяти шести книг половина или даже больше были книги Г.Г. Дадамяна.
– И вы подумали: «Как он написал такое количество книг?»
– Конечно. Но самое главное, что я для себя вынес, – это удивительно внимательное отношение к студентам. Позже я понял, что иного и быть не могло при штучном образовании, практически индивидуальном.
– А родители как отнеслись к тому, что вы выбрали такую профессию?
– Приняли. Папа у меня строитель, мама по профессии учитель. Ходили в театр, но к театральному сообществу никакого отношения не имели. Сказали: «Хорошо, молодец». Отец предупредил: «Самое главное, сынок, пойми: я тебя в Москве содержать не смогу. Если бы ты поступил в Казани – вопросов нет: у тебя есть где жить, что кушать. В Москве – не обессудь». Он в тот момент потерял свою хорошо оплачиваемую работу.
– И как вы вышли из этой ситуации?
– С первой секунды стал работать. Сначала в агентстве недвижимости. Сидел на телефоне, принимал объявления по сдаче квартир и по снятию квартир. Мне повезло: я очень хорошо и быстро выучил карту метро. Если назовёте станцию метро, я её сразу укажу на карте. Конечно, карту до 2010 года. Сегодня метро в Москве разрослось, и я его уже не знаю так же хорошо.
– А по специальности как всё было?
– О, очень интересно. Когда мы поступили, факультет как раз переименовали в «Менеджмент сценических искусств». Я поступал на один факультет, учился на другом, а окончил третий. И вот там мы стали продюсерами. «Продюсер» – это же такое красивое, громкое, яркое слово. Мы гордились этим. Я помню, один третьекурсник между лекциями обещал: «Да вы не переживайте. Вы все уже с третьего курса будете работать по профессии». Для меня это было удивительно: я – парень из Казани, никого не знаю, ещё ничего не умею. Как я начну работать в профессии? И действительно случилось: уже к третьему курсу мы с однокурсником организовали концерт Илзе Лиепы в Музыкальном театре Станиславского и Немировича-Данченко.
– То есть всё-таки первое, чем вы стали заниматься, – балет?
– Кстати, да. Бог вёл.
Частный бизнес, государственный театр и миллион своих денег
– Тем не менее, системная основа вашей профессии связана с драматическими театрами.
– В моей жизни появился актёр и режиссёр Михаил Горевой, который предложил сделать частный антрепризный спектакль. Мы его сделали, нам понравилось. Понравилось вообще всё: как сделали, каким образом. Дальше – второй спектакль, потом третий, потом четвёртый. И так сложилось, что у нас в обойме появился частный театр «Фабрика театральных событий».
– Такой опыт хорошо помогает для работы в государственном театре.
– Конечно. Чуть больше десяти лет мы строили этот театр. Время шло, мы повзрослели, в жизни появились новые цели, открылись перспективы. Свой театр мы закрыли. Я продолжил заниматься частными продюсерскими проектами, в том числе международными. Разбег был серьёзный: от создания спектаклей до организации международных проектов и проведения зарубежных спектаклей в России. При этом каждый новый проект вырастал из предыдущего. Всё было достаточно органично. А потом совершенно неожиданно для себя я попал в кадровый резерв Департамента культуры города Москвы. Мне позвонили, предложили возглавить государственный театр. Для меня это был серьёзнейший вызов, в тот момент я о такой работе даже не думал.
– Чего было больше? Испуга, мыслей о том, справитесь ли? Или вообще – «надо ли мне»?
– Любопытство. Получится или нет? Был интерес. К тому моменту в моей частной продюсерской деятельности всё было очень хорошо. Просто прекрасно. У меня было три компании. В основном офисе работали три управленца. Это была серьёзная, крупная компания, дающая работу более чем сотне человек. На хорошей коммерческой основе. К семнадцатому году у меня в жизни всё было хорошо – и морально, и материально. Я был доволен.
– И решили всё бросить?
– Стало интересно попробовать. Бизнес я весь раздал своим друзьям, партнёрам, компаньонам. Одна компания жива, вторая, по-моему, тоже. Я уже не слежу за ними.
– Ностальгии нет?
– А зачем жалеть и ностальгировать по тому, что было?
– Человеку свойственно ностальгировать…
– Как у них дела, всё ли правильно делают? Нет, такого нет. Это их дело, их жизнь.
– Какой государственный театр для вас стал первым?
– «Театр Луны» – московский театр, который был создан в 90-х годах Сергеем Прохановым. Сейчас – Театр на Малой Ордынке. Потом он дорос до государственного. И вот меня туда как раз пригласили руководить. Было очень интересно: я начал применять технологии управления из коммерческой организации. Ко всему относился как к своему.
– Есть мнение, имеющее частое подтверждение: руководитель, который никогда не занимался частным бизнесом, не привык считать государевы деньги, просчитывать риски. Деньги-то не свои – государственные, рисков остаться без штанов нет. Государство простит, ну, уволит в худшем случае. А вы привыкли, что надо везде видеть финансовую логику.
– Я около миллиона своих денег вложил в «Театр Луны», чтобы быстрее сделать для него что-то важное. В смутной надежде, что они мне вернутся. Этого, конечно, не произошло. Но я получил большой опыт. Дальше было приглашение от Сергея Пускепалиса – актёра, режиссёра, человека профессии, божьего человека, патриота нашей страны. И вот он уже пригласил меня в федеральный театр Волкова. Это был 2019 год.
– Как это было? Вы сидите, звонок: «Это Сергей».
– Да, плюс-минус так.
– Вы знакомы были?
– Косвенно, через нашего общего друга Стаса Дужникова, артиста МХТ Чехова. Сергей Витауто искал себе директора. Его только-только назначили в театр Волкова. Стас Дужников сказал ему: «Есть один татарин, поговори с ним». Меня тогда называли самым рачительным директором.
«Государевы деньги – это деньги народа»
– Повторюсь: когда люди всю жизнь проработали на государственном обеспечении, они в рамках утверждённых смет перестают считать деньги, экономить. Если выделили – надо освоить. Или получишь по шапке.
– Это плохо. Это глубокая тема о том, кто такие директора государственных театров, как они к себе относятся и как требуют, чтобы к ним относились. Не могу за других говорить, но лично моё понимание таково: это деньги государевы, а государевы деньги – это деньги народа, налоги, деньги за природные ресурсы. Я не могу позволить себе тратить государевы деньги нерачительно. Понятно, что за ними более сложный и серьёзный контроль, максимальная ответственность за каждую копейку. Ведь они тебе от государства достались, ты их не заработал. В Конституции Российской Федерации написано, что каждый гражданин имеет право доступа к культуре. Давайте расшифруем: это значит, что государство взяло на себя обязанность обеспечить человеку возможность доступа к культуре и искусству. Точно так же, как здравоохранение, образование. Каждый гражданин имеет право на бесплатное образование, на бесплатную медицину и на доступ к культуре. Это Основной закон. А дальше – кодексы: трудовой, гражданский, налоговый и так далее, законы, распоряжения, указы, постановления. Всё, что регламентирует деятельность человека. Но Основной закон – Конституция. В ней есть 44-я статья: «каждый имеет право на участие в культурной жизни и пользование учреждениями культуры, на доступ к культурным ценностям». Давайте развернём, как государство может это реализовывать. Оно для этого владеет театрами, музеями, библиотеками, концертными залами, домами культуры и всем остальным, что связано с культурой. Владеет и содержит это, в том числе оплачивает работу всех сотрудников, которые обеспечивают выполнение этой статьи Конституции.
– Кстати сказать, мы – единственная на сегодняшний день страна, в которой есть эта статья. И где практически вся культура – государственная.
– Соответственно, мы выполняем задачу, которая стоит перед государством по отношению к гражданину Российской Федерации. Мы на острие этой истории. Мы должны не только предоставлять этот доступ, но и обеспечивать выполнение тех задач, которые поставило перед культурой государство. Понятно, что этот контроль не всем нравится, особенно деятелям с либеральными взглядами. Всегда им говорил: «Милые мои, за свои деньги делайте всё, что пожелаете».
– В рамках закона.
– Естественно. У государства есть определённые задачи. Одна из них – воспитать человека таким образом, чтобы он рожал, растил и воспитывал детей, укреплял семью. В нашем государстве это важнейшая задача. Если мы запустим гей-пропаганду, у нас через десять лет детей не будет. Мы вымрем.
Музыкальный театр – это вам не драма: четыре труппы и 250 человек за кулисами
– После МХАТа вы уезжаете в Нижний Новгород. И возвращаетесь к тому, с чего начинали карьеру продюсера. Вы приходите в музыкальный театр. Разница есть?
– Огромная разница. Это только по определению все театры одинаковые. Внутри всё по-другому. Вообще по-другому.
– Где интереснее?
– Там, где сложнее. Сложнее – в музыкальном.
– То есть всё-таки музыкальный театр сложнее?
– Конечно. Он и структурно сложнее, и по управленческим процессам сложнее – причём на порядок. Своим коллегам из драматических театров могу сказать: вот МХТ имени Чехова – немаленький театр, там сто десять человек в труппе. Малый театр – около ста человек. А в музыкальном театре более четырёхсот человек, и трупп, по сути, не одна, а четыре. И все абсолютно разные. И все индивидуальные. Оркестр, хор, балет, солисты оперы, а ещё вспомогательный состав, детский хор. И на каждого есть свой завтруппой, который должен знать человека со всеми его проблемами, болезнями, переживаниями. Собирать их всех одновременно на репетицию или спектакль. Это очень сложная история, но тем она и интересна.
– Как возник Новосибирск? Как это случилось?
– Позвонили, сказали: «Едешь».
– То есть вам просто сказали, что вы здесь нужны. Всё нормально. Офицер взял шинель, почистил ружьё, вещмешок – и вперёд?
– «Выезжаешь такого-то числа».
НОВАТ как живой организм: кресло с ежами и доверие Сибири
– А как вообще входить в такой большой сложившийся коллектив?
– У меня это не первый раз, поэтому, в силу накопленного опыта, несложно. Есть понимание высокой степени ответственности, которая на тебя ложится. Это не груз ответственности, а именно высочайшая степень ответственности. И связано это в первую очередь с тем восприятием театра, которое сложилось в пространстве под названием «Сибирь». Причём даже не только в Новосибирске, но и во всех ближайших регионах. Новосибирцы родились с этим. И неважно, был ли человек когда-либо в нашем театре или нет, он всё равно говорит: «Это наш театр». Потому что он был рядом всегда. А это, конечно же, даёт огромную, просто невероятную ответственность. Мне все вокруг говорят: «Ты что, это такой театр! Ты там в таком кресле сидишь». Да оно не тёплое, это кресло, оно не мягкое. Оно с ежами такими, что мама не горюй. Назначили сюда – значит, зачем-то театру это было нужно. Значит, я должен чётко соответствовать запросам театра. Не театра как совокупности людей, а театра как живого организма. Театр живой, он сам знает, что ему необходимо, он выбирает сам. Кого не выберет – отторгнет. Кого выберет – значит, для чего-то выбрал.
Купол, «тайна следствия» и честная приёмка
– Последние несколько лет для жителей Новосибирска вопросом номер один по театру был купол без знаменитых чешуек. Вы приехали, когда купол уже был накрыт. В своём интервью ТАСС и «КП» вы сказали, что основные проблемы по ремонту купола уже решены, в конце марта контракт будет заканчиваться и его скорректируют в сторону уменьшения стоимости. Предстоит процесс сдачи объекта. Понятно, что вы не несёте ответственности за то, что было до вас. У вас есть какие-то терзания? Или это просто работа?
– Здесь кое-что надо прояснить: от меня требуют конкретику. Что сделано, что не сделано, если экономия, то какая, и так далее. Но было бы нечестно сейчас что-то заявлять. Ведётся работа по приёмке выполнения контракта. Этим занимаются специалисты, именно они должны дать оценку всему сделанному или не сделанному. Когда будут оценки, появятся цифры. Они, поверьте, будут браться не с воздуха. Давайте дадим возможность заниматься профессионалам: приёмкой работ, юридической, а если понадобится, то и криминальной оценкой сделанного. Для меня это управленческая работа. Не надо каких-то сверхспособностей, чтобы это завершить. Надо закончить всё по-честному, как есть. По-честному принять те виды работ, которые произведены, по-честному не принять те, которые либо не закончены, либо не начинались. Наша задача – сотрудничать со специалистами, создать им комфортные условия для работы. И, поверьте, мы далеко не обо всём можем говорить, если это касается действий правоохранительных органов. Существует такое понятие, как тайна следствия. Поэтому есть вещи, которые и мне не дано знать. Поэтому сейчас невозможно говорить, что будет принято или не принято. Это происходит в процессе приёмки. Могу лишь ещё раз сказать, что, по моему мнению, смета скорректируется, причём очень сильно в меньшую сторону. Мы сейчас разбираемся, работаем с тем массивом документации, который накопился с момента начала ремонтных работ. Но есть один важный момент, о котором я хотел бы заявить впервые. Большое внимание уделяется куполу и ремонту, однако упускается один важный момент. Кроме купола, кроме зрительской зоны и сцены с репетиционными залами и гримёрными, в театре много так называемых сложных зон, которые требуют к себе самого пристального внимания, и эта работа проводится. Кроме актёров, в театре работают различные службы, и эти службы должны работать в человеческих условиях. Здание требует неустанной заботы не только в зримых зонах. Вот это важно. Это предмет нашей сегодняшней заботы.
Сотни миллионов на постановки, «Щелкунчик» и двойная оплата праздников
– Готовятся постановки, будем говорить, имперского размаха: с красивыми декорациями, костюмами. Но это всё деньги, большие деньги. Сколько дает государство на то, чтобы эти постановки могли состояться? И сколько приходится зарабатывать?
– Если мы говорим о статье Конституции и обязанностях театра, то мы должны выполнять государственное задание. Есть критерии, которые любой театр обязан выполнить: количество зрителей, которые должны прийти в театр за год; количество новых постановок; количество выездных спектаклей в пределах региона или дальних гастролей. На эти конкретные обязательства государство выделяет субсидию. К примеру, мы должны принять не менее четырёхсот тысяч зрителей по билетам. Это раз. Два: мы должны выпустить четыре новые постановки. Три: мы должны съездить с выездными спектаклями не менее десяти раз в пределах региона. На это даются средства. Кроме того, государство выделяет средства на техническое обслуживание здания, на его физическую охрану, на свет, воду, тепло. Чтобы было чисто, светло, нигде не капало. Это с одной стороны. Но театр обязан зарабатывать собственные средства. Это правильно. Это мотивирует руководителя выпускать качественные и востребованные зрителем спектакли. Он должен сохранять баланс предложения и спроса. Иными словами, то, что мы даём, должно быть понятно и соответствовать задачам, поставленным государством перед учреждениями культуры: духовно-нравственным, стратегическим, культурологическим и так далее. Учитывая масштаб нашего театра, мы должны понимать: выпуск любого спектакля на большой сцене не может стоить дёшево хотя бы из-за количества материала, который необходимо потратить на оформление сцены. У нас даже танец маленьких лебедей в «Лебедином озере» танцуют не четыре, как везде, а шесть балерин. Зрителей хочется не просто удивлять, а вдохновлять на то, чтобы они приходили и наслаждались, в том числе и визуально. Это помимо того, что мы лечим души, формируем и воспитываем нравы.
– Откуда деньги?
– У нас финансовый год начинается 1 января и заканчивается 31 декабря. На этот период формируется так называемый план финансово-хозяйственной деятельности, в котором мы определяем планируемые доходы. Доходы – это субсидия от государства и те средства, которые театр зарабатывает сам, в первую очередь с продажи билетов. Это 95% от всего объёма так называемых внебюджетных доходов. Плюс сопутствующие доходы: продажа программок, экскурсии. В основном же – продажа билетов на репертуар. В зависимости от прогноза о предполагаемых средствах на год мы формируем расходы. Первая и самая большая статья – фонд заработной платы. Зарплаты, оплата выходных дней, отпускные, больничные и так далее. Это съедает в основном все доходы, которые получает театр. Второе – физическая безопасность театра: охрана, эксплуатационная и техническая безопасность, обслуживание всех инженерных конструкций, противопожарная система. Кроме того, планируются затраты на выпуск новых постановок. В этом году на выпуск новых спектаклей мы запланировали несколько сот миллионов рублей. Но уже две премьеры – «Травиата» и «Тысяча и одна ночь» – съедят весь постановочный бюджет. Причём для меня, как для рачительного директора, это очень большие суммы. Но когда погружаешься в расчёты и детали, понимаешь, что это именно столько и стоит. Масштабные декорации и костюмы к «Травиате» поражают. В спектакле «Тысяча и одна ночь» будет летать ковёр-самолёт, в опере «Руслан и Людмила» – сверкать настоящая молния. Будет очень красиво. Грандиозные полотна – иначе в этом театре и быть не может. Необходимо соответствовать замыслам инженерных гениев 1930-х годов, людей, которые придумали это здание. Наша задача – создать постановку на таком профессиональном уровне, чтобы зритель, пришедший на один вечер, уходил и продолжал думать об этом спектакле. Если он хотя бы вечер об этом подумает, он обязательно вернётся, потому что у него родится запрос на этот спектакль, на этот театр.
– Ещё один больной вопрос – цены на билеты.
– В этой ситуации всё просто: новогодние «Щелкунчики» по определению будут стоить дороже. Это объективная реальность. Причём замечу: они будут стоить дороже, если зритель покупает билеты день в день или за день до спектакля. Если говорить о самой горячей теме – это новогодние показы «Щелкунчика» и других спектаклей. Почему? Потому что та субсидия, которую государство выдаёт театру, покрывает только базовые потребности: оклад артиста. А оклад маленький, его хватает лишь на то, чтобы приехать из дома в театр, пообедать, уехать обратно, ну и на коммуналку. Дальше зарплата артиста состоит из оплаты за его выходы на сцену. Чем больше он выходит на сцену, тем больше получает. А откуда мы берём деньги на эту доплату? Из средств, заработанных на реализации билетов. С новогодними показами всё ещё сложнее. Новогодние каникулы, праздничные дни. С первого по десятое января в этом году страна отдыхала. А артисты выходили на сцену по два раза в день. Наш трудовой процесс регламентирован Трудовым кодексом Российской Федерации. За каждый выходной, помимо оплаты за выход на сцену, артисты получают в двойном размере за выход в выходной или праздничный день. Это значительные суммы. Кроме того, практически круглосуточно работали службы, обслуживающие костюмы. У артиста, который выходит на сцену, большая физическая нагрузка. Простите за не очень эстетическое высказывание, но артист не может выходить на сцену в костюме, в котором он потел. Поэтому после каждого спектакля его костюм нужно постирать, высушить, погладить, привести в порядок. Это круглосуточная работа костюмерных служб.
Добрый совет от генерального директора: как экономить и не быть обиженным
– Так как быть с ценами на билеты? Как быть со страстями по новогоднему «Щелкунчику»?
– Мы постоянно предлагаем зрителям тщательно следить за объявлением старта продаж билетов, чтобы успеть купить хорошие места по минимальным суммам. На это информирование работает хорошо отлаженная информационная сеть театра. «Щелкунчик» стал одним из символов Нового года: «Ирония судьбы», салат оливье, мандарины, в идеале – ёлка и «Щелкунчик». В новогодний период необходимо посетить этот балет. Я только приветствую людей, которые так проводят старый год и встречают новый. Но давайте посмотрим на экономику. Цены в нашем театре динамические. Чем ближе к мероприятию, тем выше цены. Система, как в РЖД, как в авиакомпаниях, как в туристических фирмах. Везде принцип одинаковый: чем ближе к дате, тем дороже. Самый большой спрос возникает к новому году, когда количество билетов сокращается. Если не оставлять покупку билетов на новогодние показы на последние дни, можно приобрести их по начальной цене – от 700 до 1 500 рублей на спектакль «Щелкунчик» в новогодний ажиотаж. Следите за информацией в социальных сетях и на сайте театра – и будет вам счастье по доступной цене.
– Какова численность персонала театра?
– Всего девятьсот с лишним человек. Зритель на сцене видит около двухсот человек вместе с оркестром и хором, за сценой работает ещё примерно столько же. Для того чтобы обеспечить выход артиста на сцену, свет и звук должны вовремя включиться, декорации должны быть вовремя установлены. Это требует колоссального количества ресурсов. Поэтому здесь про цены на билеты можно много говорить. А можно сказать короче: костюмы сами не шьются, декорации сами не изготавливаются, музыка сама не играется, танцы сами не танцуются.
Вместо эпилога: имперский стиль и сибирский Колизей
– Есть такое понятие, как имперский стиль. Вы согласны, что возвращение наших традиционных ценностей – это об этом же?
– Да, конечно, так и есть. Я, например, считаю, что опера и оперный жанр – это жанр самого высокого исполнительского искусства. Поэтому, может быть, он сложен для восприятия, и для возникновения любви к нему нужно затратить определённые усилия. Но где, как не в театрах имперского значения, может звучать опера? Да, она может звучать везде, даже на улице. Но если мы говорим о восприятии, о формировании нравов, о воспитании нравов, то, где, как не в таких институциях и в таких зданиях, как НОВАТ, может звучать опера, звучать красивая классическая музыка? Я уверен, что Сталин был прав, когда придавал огромное значение оперным театрам и именно таким масштабным строениям. Да, ты можешь воспринимать оперу где угодно. Но только в таких местах, как сибирский Колизей, можно почувствовать величие театра.
– То есть я могу заверить нашу общественность: Айрат Рашитович – сторонник красивой имперской культуры. И через свою деятельность наш театр будет её всячески реализовывать.
– Да, можете.
Заключение
Айрат Тухватуллин пришёл в НОВАТ без громких лозунгов, но с чёткой позицией: он не кризис-менеджер, а управленец, который стремится влюбиться в театр и сделать его лучше. За полгода он успел расформировать недееспособный художественный совет (пообещав создать новый), вернуть оперу на Большую сцену, объяснить экономику снятых с репертуара спектаклей и честно рассказать о «Женщинах Есенина»: они приносили доход, но расходы оказались неизмеримо выше. Его ответы о «Богеме» и рекламном бюджете в 3,5 миллиона рублей звучат жёстко, но по делу. А главное – он не уходит от сложных тем: ремонт купола, «тайна следствия», цены на билеты, двойная оплата артистам в праздники. Имперский стиль и ссылки на Сталина могут кому-то показаться спорными, но это его убеждения. В целом новый директор производит впечатление человека рачительного, прямого и по-настоящему увлечённого. Удастся ли ему сохранить и приумножить любовь к НОВАТу – покажет время, но первые полгода он прошёл без громких скандалов с чёткими ответами на острые вопросы.
